Показаны сообщения с ярлыком врач. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком врач. Показать все сообщения

понедельник, 11 ноября 2013 г.

Тарлов Лев Григорьевич

Тарлов Лев Григорьевич
22.05.1944

















Первый в истории штатный врач "Трактора", работавший с коллективом с 1967 по 1973 год.


"Когда узнал, что "Трактор" нуждается в докторе, от счастья потерял голос" 
 Расскажите, как так получилось – спорт, хоккей, медицина, "Трактор"?
Я с юношества занимался легкой атлетикой и еще школьником ездил на различные первенства. "Добегался" до бронзы на Всероссийских соревнованиях. Мы жили на ЧТЗ, и местный стадион был главным местом нашего времяпровождения. На матчи невозможно было попасть, народ ходил туда как на демонстрацию: через забор прыгали, в дырки пролезали. Но мы болели за наших хоккеистов, всех игроков знали в лицо и по именам.
 За кого-то конкретно болели?
Я застал еще Каравдина, Ржанникова, Документова, Бурачкова. Столяров в той команде играл, потом присоединился молодой Цыгуров. Их успехам я очень радовался и переживал каждую неудачу, как свою собственную.
Что потом?
Потом я поступил в медицинский институт и уже там заболел спортивной медициной. На последнем курсе договорился с врачебно-физкультурным диспансером, где главным врачом был Валентин Николаевич Волков, тоже бывший спортсмен, чтобы они взяли меня на стажировку. Когда пришел на комиссию по распределению, меня спросили, кем я хочу быть и в какую деревню собираюсь ехать работать. 
Я сказал, что хочу быть спортивным врачом. В числе заявок был спортивный клуб ЧТЗ. Я не мог поверить своим ушам - хоккейная команда "Трактор" нуждалась в докторе. Я поднял обе руки, но ничего не смог сказать, потому что голос пропал от счастья.
Помните свой первый рабочий день?
На работу я вышел 1 апреля 1967 года. В команде были хоккеисты старше меня, были и ровесники. С Юрием Садиковым и Владимиром Пыжьяновым мы учились в параллельных классах. Команда в тот период выступала не очень удачно (в сезоне 1964-1965 "Трактор", заняв 10-е место, был вынужден покинуть I группу класса А), поэтому намечалось профсоюзное собрание с руководством ЧТЗ, где хоккеистов немножко поругали за сезон. Накануне на пост старшего тренера вернулся Виктор Столяров. Врача как такового в команде не было, по совместительству работал Юрий Хлебников - хирург из поликлиники ЧТЗ, именно поэтому он не мог сопровождать команду на выездных играх. И я с удовольствием взялся за это дело.
Что входило в ваши обязанности?
Я круглосуточно был с командой. База у нас была на Шершнях. Жили в небольшом домике, по утрам после тренировки приезжал автобус и развозил одних в институт, других по личным делам. Вечером собирались на вторую тренировку. Я заказывал завтрак, обед и ужин, следил за калорийностью, следил за физическим состоянием игроков, уж не говорю про травмы - это святая обязанность.

"ВИКТОР СТОЛЯРОВ И ВИКТОР СОКОЛОВ БЫЛИ ОЧЕНЬ ТРЕБОВАТЕЛЬНЫМИ"
Травмы, конечно, это больная тема во всех смыслах этого слова. Насколько серьезными они были 45 лет назад?
За шесть лет, которые я проработал в "Тракторе", самой тяжелой была травма у Анатолия Картаева. Во время игры ему сломали руку, причем был сложный перелом со смещением. После того как сняли гипс, у него развилась контрактура, он не мог до конца согнуть и разогнуть локоть. В конце 60-х это было сравнимо с героизмом. Он играл со специальными накладками, рука еще не была разработана. Мы назначали ему массаж, физиопроцедуры, а он продолжал играть, да так играл, так забивал, дай бог каждому! У Володи Суханова был перелом ключично-акромиального сочленения. Валере Аровину коньком порезали в области шеи, пришлось шить. Коле Макарову, помню, коньком насквозь пробили защитную форму и повредили голень. Защита ненадежная была, а такие игроки, как Болеслав Воробьев, Володя Суханов, бросались под шайбу, не щадили себя, готовы были на все, чтобы щелчок пресечь. Очень болезненные броски были. Но в основном случались мелкие травмы, сотрясения различные, это естественно для хоккея.
Согласитесь, полвека назад медицина была далека от современных возможностей. А по серьезности некоторые травмы ничуть не уступали нынешним. Как тогда выкручивались?
Сложно было что-то придумать, потому что базы постоянной у нас не было. Когда открыли профилакторий ЧТЗ, мы переехали туда. Обычно я докладывал старшему тренеру, что игрок не может выйти на лед из-за температуры или последствий травмы, руководство беспрекословно подчинялось врачебному заявлению и намечало план действий. Устраивали хоккеистов везде, куда можно было пристроить: к знакомым докторам, в стационары, в поликлинику. У меня был кабинетик свой на ЧТЗ, медпункт, там был фельдшер, я и чемоданчик с медикаментами.
Расскажите об атмосфере в команде, о дисциплине. Как мотивировали, за что наказывали?
Многое в команде зависит от тренера. Столяров был очень требовательным человеком. Мало того, что он тренировал, он еще и следил, чтобы все ребята учились, не пропускали занятия в институтах. Кстати, и второй тренер - Виктор Соколов тоже контролировал это дело. Они ходили в институт, интересовались посещаемостью и успеваемостью хоккеистов. Конечно, ребятам учеба давалась легче, чем простым смертным: и зачеты ставили, и экзамены. Кроме тренерского штаба, атмосферу в коллективе создавали и ведущие игроки: Цыгуров, Суханов, Воробьев, которые были помощниками руководства. К ним прислушивались, тренеры с ними советовались, даже в отношении состава на игру, на собраниях совместно делали разборы. Были и нарушители, естественно, - любители "поддать", пропустить тренировку или недоработать. Наказывали поначалу простым предупреждением, а после третьего отчисляли из команды. Были такие случаи, но не буду называть имен. Многие знают, кто ушел из команды по собственному желанию, а кого попросили.
Конец 60-х, начало 70-х. Этот период вошел в историю клуба как не особо успешный, но тем не менее оказался значимым в его судьбе. Почему?
Действительно, конец 60-х - не самый лучший период в истории "Трактора". Но все, что ни делается, все к лучшему. После провального сезона-1964/1965 мы три года играли во II группе, там же играл нижнетагильский "Спутник". И вот на одной из встреч Столяров с Зямой (администратор команды Зиновий Борисович Певзнер) разглядели талантливого игрока, а я бы даже сказал, игрочища! О своих намерениях они доложили руководству ЧТЗ, нашли жилье для приезжего хоккеиста, и через несколько лет в Челябинск приехал Валера Белоусов - талантище с большой буквы, и в первый же сезон он накидал три десятка шайб. Ну и, конечно, возвращение в Высшую лигу было большим событием. Помню, нас пригласило руководство завода, награждали грамотами и каслинским литьем. Последние игры были в Электростали и Ленинграде. Первую встречу в Электростали сыграли 2:2, очко у них взяли, а вторую выиграли. "Кристалл" шел на втором месте, а потому после победы стало ясно, что в Ленинград мы поедем уже победителями. Как вернулись в Челябинск, как нас встречали - все как в тумане. Видимо, в такой эйфории был…В памяти осталось только то, что после победы мы приехали на стадион и сфотографировались, а ребята поверх рубашек надели майки, чтобы наряднее было. Этот снимок у меня и сохранился.
Вместе с собеседником останавливаемся у музейного стенда "Трактор 1958-1976". Внимание Льва Григорьевича приковано к советскому документу. Это телеграмма-ответ газеты "Советский спорт" на письмо болельщика "Трактора", написанное в 1982 году с возмущением о "перетаскивании" челябинских хоккеистов в московские клубы.
Ох, голова кружится от воспоминаний. Да, многих наших хоккеистов забирали другие клубы. Если посмотреть на список, то можно собрать еще две команды. Шувалов, Кулагин, Киселев, Бабинов, Девятов, Петя Природин, Кунгурцев, Эпштейн (прим. ?), Документов, Данилов, Сорокин - это лишь те, кто ушел до и во время  моей работы. С теми, кто жил в столице, всегда встречались и в "Лужниках", и в гостиницах. Не было какой-то суровой конкуренции, челябинцы всегда были дружны.

Лев Тарлов шестой справа в верхнем ряду
А были ли трудности с экипировкой? Ведь в отличие от московских клубов не так-то просто было достать, к примеру, клюшки фабрики МЭФСИ?
- Вопросы финансирования, экипировки, переездов команды, ее размещения - все это лежало на плечах Зиновия Борисовича. Это был очень пробивной человек, с колоссальными связями и большим авторитетом в спортивном мире. Его знали не только администраторы команд, но и тренеры Высшей лиги. Никогда не было проблем с клюшками, с формой, с гостиницами, с билетами на самолет. Ребятам всегда своевременно выдавались суточные, талоны на питание. Зяма проделывал гигантскую работу, как бы незаметно она ни проходила.
Режим был строгий? И много ли свободного времени было тогда у хоккеистов?
Практически девять месяцев в году команда проводила вне дома, на выездах, на базе. Тренировались в ледовом дворце на ЧТЗ, в гимнастическом зале, штанга же была в отдельном помещении. Очень много времени проводили на сборах перед играми, потом давали выходной, за два дня до матча опять вывозили команду на базу. Сейчас в этом плане режим совсем другой, тренеры стали более лояльные, более доверчивые, и в первую очередь игроки стали разумнее. Поэтому к ним и отношение другое. Раньше было строже.
Разговор с команды конца 60-х годов переключился на современную как раз в то время, когда мы подошли к трибунам. Заливочная машина кружила на льду, а женская команда "Факел" готовилась к тренировке.
Ох, какая современная машина! – с восторгом произносит Лев Григорьевич, - В наши-то годы льдом заправлял дядя Миша. У него была целая бригада, которая в перерывах с метлами выходила на площадку, сначала заметали снег к бортам, а потом лопатами собирали и выкидывали за них. А там уже из шланга поливали, холодно всегда было, вода моментально застывала.
А сейчас следите за играми "Трактора"?

Конечно, слежу, но не на арене. Здесь я, можно сказать, первый раз. Правда, приходил как-то с внуком на игру "Трактора" с болельщиками. Люблю больше дома поболеть, в тишине перед телевизором. Когда смотрю хоккей, срабатывает, наверное, профессиональное. Появляется ощущение, что около скамейки стою. Вижу, например, в борт впечатали неправильно, сразу в мыслях - легкое сотрясение, когда "вмазали" по рукам со всей силы, есть предположение, что парень на следующую игру не выйдет. Вот такие мыслишки бывают. Ну а вообще за 45 лет скорости возросли в несколько раз, сила бросков и щелчков возросла неимоверно, мышление игровое увеличилось в разы. В мои годы лидерами были Валерий Белоусов, Коля Бец, Толя Картаев - незаменимый, хитрющий игрок, Коля Макаров был защитником, но и в нападении мог сыграть отменно. Из нынешнего состава отмечу Контиолу, Булиса, нравятся руки Чистова, ну и Кузнецов - игрок с чертовщинкой. Но главное - пожелаю команде здоровья, и тренерам, и игрокам. Чтобы скорей все оправились от травм и продолжали путь к победе в том же духе. Наш родной "Трактор" всегда играл, играет, и будет играть достойно.

суббота, 2 ноября 2013 г.

Левнер Лев Семенович

Левнер Лев Семенович













Массажист 1969, врач команды Трактор в 1970-73 годах. Врач-психотерапевт, майор медицинской службы в отставке, член Союза писателей…

Из рассказов Левнера Л.
05.10.2012
За миг до неслучившейся катастрофы
Командировка началась с ночного звонка оперативного дежурного. Сонно зевая и говоря всякие нехорошие слова, с командировочным чемоданчиком, куда успел засунуть пару бутылок чистого медицинского спирта (исходя из прежнего опыта, что спирт в командировке никогда не лишний), я подошел к дивизионному автобусу. Поднявшись в салон, сразу узнал, что мы летим в Уссурийский край и, судя по составу пассажиров, где, кроме меня – лейтенанта эпидемиолога и солдата шофера, все остальные были не ниже подполковника и в должности начальников служб или замов, командировка ожидалась нескучной. Тем более что тогда наша дивизия в УрВО относилась к резерву Верховного главнокомандования, а отношения с братским Китаем были далеко не братские. В общем, мы летели на рекогносцировку.
Вылетали мы из Челябинского аэропорта на огромном военно-транспортном самолете «Антей». Наш импровизированный пассажирский отсек от грузового чрева отделяла толстая, грубо сработанная перегородка из свежевыструганных досок. По бокам, под иллюминаторами стояли привинченные болтами низкие деревянные скамейки, завершая комфорт нашего обитания на все время полета.
ПРОНЗИТЕЛЬНАЯ ТИШИНА
Закончив погрузку, самолет разбежался и взлетел, унося нас в солнечное небо к далекому неизвестному.
Мы, повернувшись боком, наблюдали в иллюминаторы, как все на земле становится нереально маленьким по мере того, как мы набираем высоту.
Несмотря на отсутствие элементарного комфорта, начало командировки мне понравилось, особенно когда самолет, победно гудя всеми своими четырьмя моторами, вынес нас в безбрежную ширь голубого неба, залитого золотистым светом восходящего солнца.
Привыкшие за долгие годы службы, вероятно, ко всему, мои звездные попутчики спокойно обживали временное пристанище. Кто-то закурил папиросу, кто-то надкусил первый бутерброд, взятый с собой, а кто-то, откинувшись к борту самолета, вытянул ноги и закрыл глаза в надежде добрать недоспанное. Ничто не предвещало каких-либо неожиданностей и тем более потрясений.
И вдруг самолет качнуло. Качнуло неожиданно резко, слева направо. Мы все настороженно переглянулись в поисках ответа.
Но тут нас качнуло еще раз… теперь уже справа налево. Появилось ощущение, что самолет простудился в ярко выраженной форме. Вместо мерного привычного гула в моторах появились кашель, насморк, чихание и всхлипывания. Подъем прекратился, и мы полетели вперед по прямой, но какими-то странными рывками.
Внезапно наступила тишина. Стало абсолютно тихо, будто уши залило воском. Тишина была недолгой, может, всего несколько секунд, но она до сих пор, когда я этот миг вспоминаю, громким криком стоит у меня в ушах.
Самолет, будто споткнувшись, остановился и без всякого планирования и разумного снижения стал отвесно падать вниз. Мы стали проваливаться в полной тишине, если не считать шум сбившегося груза в грузовом отсеке. Падение это продолжалось недолго, тоже всего несколько секунд.
И вдруг заработали моторы. Пусть с кашлем, чиханием и дрожанием всего корпуса, но сразу все четыре.
Все это и тем более то, что произошло далее, напоминало какой-то нереальный, кошмарный сон.
Самолет почти отвесно опустил свой нос и с диким грохотом понесся вниз к земле. Что-то ударило в деревянную перегородку, но она выдержала, а мы вцепились в свои скамейки двумя руками, чтобы не быть брошенными, как наши чемоданчики на перегородку, или не подлететь к потолку.
Сначала страха не было, он пришел потом. Вероятно, мозг сразу не мог найти объяснения тому, что происходит.
А моторы вдруг снова заревели – натужно как-то, басовито, зло.
Говорят, что перед смертью человек как бы мысленно пробегает весь свой жизненный путь, вспоминает близких, родных, друзей, свои поступки, хорошие, нехорошие и даже вроде бы как их анализирует. Не знаю, как у других. Может, они и прошли этот очищающий душ, но у меня даже близко не было этой блажи. Единственная мысль, обличенная в русский мат, которая билась и кричала у меня в голове со все нарастающей громкостью, была о том, что вот сейчас мы все вместе с какой-то матерью грохнемся об землю и будет чертовски, ужасно больно. И все. И больше ничего. И никакой патетики и героизма или, наоборот, дикой паники и страха.
Я с трудом повернул голову и взглянул в иллюминатор. Белые облака с просветами земли стремительно приближались к нам. Затем мы их мгновенно проскочили и маленькие игрушечные сосны стали катастрофически быстро расти.
Когда, казалось, ни о каком спасении нечего было и думать, самолет задрожал еще больше, шум моторов усилился почти до критического, нас всех так вдавило в скамейки, что чуть не расплющило. И он, как умное существо, собрав все свои силы, стал выпрямляться, слегка задрал нос, и скорость падения стала замедляться. Затем, уже перед самой землей, падение прекратилось, и мы полетели параллельно, очень близко, почти вплотную к зеленеющему полю. Затем понемногу, шаг за шагом, по метру самолет стал набирать высоту и скорость.
СПАСЕНИЕ ПАДЕНИЕМ
Мы давно уже летели опять над облаками, и солнце нещадно слепило наши глаза. А мы молча сидели друг против друга и не моргая смотрели пустыми глазами без всяких мыслей, эмоций и движений, как застывшие мумии, как статуи, как изваяния, просто как деревянные болванчики в военной форме из какой-то нелепой, жуткой сказки. Лица у всех были не белые, не серые и не красные, а почему-то желтые и сплошь усыпанные капельками пота.
Мы сидели и смотрели, не воспринимая друг друга, будто что-то надломилось в нас. Нет, не сломало, а как-то перевернуло, перемешало все понятия – все стало восприниматься немного в другом измерении.
Не знаю, какая у нас могла быть реакция дальше на пережитое и, может быть, слава богу, что не узнаю никогда, потому что летевший вместе с нами замкомдива, Герой Советского Союза Ашот Казарян сделал ее управляемой. Он нарушил молчание и пустил ход событий по своему сценарию:
– Доктор, спирт есть?
Я кивнул головой: есть.
– Ну, так чего сидишь? Давай-ка наливай.
Мне подали мой чемоданчик. И дрожащими руками под пристальными взглядами всех офицеров я открыл его, достал обе бутылки спирта, кружку и начал в нее наливать на треть чистый медицинский спирт.
Первым, не поморщившись, свою порцию выпил Ашот Казарян. За ним – все остальные. Я выпил свою порцию последним. Ни вкуса, ни крепости я не почувствовал. Спирт пился, как вода. После спирта в ход пошло все спиртосодержащее, что было у каждого в чемоданчике. Мы пили водку, причем не закусывая и не запивая. Пьяным никто не был. И только жажда мучила нас неимоверно.
К этому времени к нам вышел командир корабля и рассказал, что именно произошло на самом деле.
Оказалось, что именно на нашем самолете впервые в истории мировой авиации во всех четырех баках, изначально питавших моторы, одновременно закончилось горючее. Мало того, из строя вышла автоматическая система переключения моторов на другие, полные баки.
Все это привело к тому, к чему привело… и только бессознательные, интуитивные действия командира спасли и нас, и самолет. Вероятно, сказался опыт, приобретенный еще в годы войны. Он машинально, бездумно включил принудительную систему переключения с пустых баков на полные и подачу горючего в моторы, и они заработали. Но такая махина, как «Антей», стала уже падать, и командиру корабля ничего не оставалось делать, как только разогнать самолет до такой скорости, при которой появится возможность управления им. Для этого он дал форсаж, и машина понеслась к земле. Это был единственный выход, иначе мы бы разбились.
К счастью, ему удалось достичь скорости, когда самолет стал управляем, и командир выпрямил его, а затем опять поднял в небо.
– Ну, а остальное, товарищи офицеры, вы знаете сами. В настоящее время мы летим и нет никаких причин для беспокойства. Нужно сказать, что вы молодцы – такое испытание выдержали с честью.
– Ты лучше скажи, командир, – прервал летчика полковник Казарян, неожиданно заговорив с сильным кавказским акцентом, – на какой высоте мы начали подъем?
– На высоте 230 метров…
В салоне самолета зависла пауза. Каждый мысленно представил себе обозначенное расстояние и еще раз про себя ужаснулся: для падающей машины это был миг.
Через несколько минут нам принесли три ящика «Боржоми» и стаканы, а затем и чай, и кофе, и сухой паек.
Ни спать, ни разговаривать почему-то не хотелось. Вообще не хотелось ничего.
ПРИВЫЧКИ ВЫЖИВШИХ
Мне – врачу-психофизиологу и психотерапевту не раз доводилось убеждаться за сорок лет врачебной практики, что страх – это нормальное явление. Если кто-то вам будет доказывать, что ему в экстремальной ситуации было не страшно, не верьте ему. Ведь человек потому и называется человеком, что он может в ряде случаев этот страх подавить или усилием воли его не показать. Однако ни одно подобное испытание не проходит бесследно. Вероятно, где-то в голове появляется малюсенькая лампочка опасности, которая вспыхивает каждый раз, когда возникает момент, схожий с той чрезвычайной ситуацией, при которой эта лампочка и появилась.
Как бы то ни было, с тех пор я беру билеты на самолет рядом с проходом. Давно нет никакого чувства страха и при полетах не возникает даже мыслей о чем-либо нехорошем, но когда сидишь у прохода, чувствуешь себя как-то комфортней и спокойней. И еще одно…
Много лет тому назад, когда я, демобилизовавшись, работал врачом в челябинской хоккейной команде «Трактор», летать приходилось очень часто и, пока свежо было в памяти наше падение, я применял против опаски, да, пожалуй, страха, как мне казалось, только мной выдуманный прием. После посадки в самолет я доставал чекушку коньяка, выпивал его, закусывал конфетой и засыпал. Просыпался обычно уже по приземлению. И вдруг однажды я понял, что я не оригинален.
Мы летели из Ленинграда на предсезонный турнир в Минск вместе с хоккейной командой Ленинградского «СКА», где старшим тренером в то время был известный хоккеист Николай Пучков. Так случилось, что наши места оказались в одном ряду, можно сказать, рядом, через проход.
Как всегда, когда все уселись и самолет начал свой разбег на взлет, я достал свой коньяк, развернул шоколадную конфету и приготовился сделать то, что я всегда делал при перелетах. И вдруг увидел изумленный взгляд Николая Пучкова. В руках у него была точно такая же бутылочка коньяка и небольшое яблоко.
Он наклонился ко мне и, перебивая шум моторов, спросил: «Ты что, доктор, падал?» Я ответил утвердительно.
Потом, когда мы уже приземлились и стояли в аэропорту, ожидая прибытия багажа, Пучков, узнав мою историю, рассказал, что он не летает без коньяка после того, как из всей команды ЦСКА, в которой он играл, в живых осталось трое, в том числе Анатолий Тарасов и он, Пучков, тогда вратарь команды. Они по болезни остались тогда дома в Москве, а вся команда по требованию Василия Сталина вылетела для игры на Урал в нелетную погоду и разбилась. Не спасся никто.
– Вот с тех пор я летаю с чекушкой коньяка и только с краю, в проходе, – закончил Николай Пучков свой рассказ.